В беседе Федерико Феллини с Джованни Граццини (источник — «Феллини о Феллини», 1984), режиссер жаловался на бессонницу, нестабильную память, говорил об отсутствии необходимости рационально осмыслять отношения с действительностью (ведь, как говорит герой финального аккорда великого итальянского мистификатора, — «ты не должен понимать»), фильмах как откровениях, возможности познания, которая заключается только в познании самих себя.
«Уже не помню точно, кто сказал, что, так же как отдельный человек посредством снов выражает таинственную, неисследованную часть самого себя, которая относится к бессознательному, людская общность, человечество делает это посредством творчества художников. <...> Разве может иссякнуть, может иметь границы подсознание? Разве могут кончиться сны? Деятельность мозга видящего сон человека, которая кажется автоматической, у художника преобразуется в определенную технику, в язык художественного выражения, в символику, и художник видит в своем творчестве определенный способ, манеру упорядочить нечто уже существующее, стремится сделать его как можно более впечатляющим для эмоционального и интеллектуального восприятия. Происходит обновление архетипа творчества, то есть переход от хаоса к космосу, от смутного и неуловимого недифференцированного к порядку, то есть к ясно выраженному, определенному, законченному. И еще: от подсознания к сознанию», — откровенничает Феллини.
А кто же такая «луна» в таком случае? Сама жизнь! Мы подглядываем за Феллини, а его герои подсматривают за жизнью герметичного мира и тщетно пытаются его приручить. Луна в этом контексте — идеальное потустороннее, голос вдохновения, большая мечта, на которую уповает художник, последний оплот гармонии и покоя. Луне можно задавать вопросы, но на провокацию, заключенную в словах «Почему никто не объяснит нам, зачем мы нужны», она точно не ответит. Ее нельзя эксплуатировать, ей можно только любоваться.